Сравнительно-историческое исследование показывает, что интеграция мигрантов в России чаще принимала форму «имперского сосуществования» — функционального сосуществования без полной ассимиляции, тогда как принятие русских мигрантов арабским миром тяготело к «культурному квартированию» с сохранением собственных институтов. Обе модели не были мультикультурализмом в современном смысле, но их наследие повлияло на межэтнические отношения в Евразии и на Ближнем Востоке. История миграции напоминает: этнические границы подвижны, а при наличии предсказуемых правовых рамок культурные различия не ведут автоматически к конфликту.

От сосуществования к интеграции: сравнительно-историческое исследование мигрантских сообществ в России и арабском мире

Аннотация: В настоящей работе миграция и межэтническая интеграция рассматриваются как ключевой ракурс для сравнения исторического опыта России и арабского мира в приёме мигрантов. Исследование сосредоточено на двух основных направлениях: во-первых, волны восточной миграции, проникавшие в Восточно-Европейскую равнину через Волжский путь и побережье Чёрного моря начиная с V века н. э.; во-вторых, перемещение людей и товаров с Балтики на юг к Средиземноморью через «путь из варяг в греки» и «янтарный путь». На основе анализа расселения арабских путешественников, мусульманских купцов, татаро-тюркских групп и арабских интеллектуалов Нового времени на российской территории, а также сопоставления этого опыта с опытом арабского мира в приёме русских мигрантов (прежде всего белой эмиграции), работа приходит к выводу: межэтническая интеграция в России чаще всего принимала форму «имперского сосуществования», то есть функционального сосуществования без полной ассимиляции, тогда как принятие русских мигрантов арабским миром тяготело к модели «культурного квартирования», при которой мигрантские сообщества встраивались в принимающее общество, сохраняя собственные культурные институты. Обе модели не являются «мультикультурализмом» в современном смысле, однако их историческое наследие глубоко повлияло на структуру межэтнических отношений в Евразии и на Ближнем Востоке сегодня.

Ключевые слова: миграция; межэтническая интеграция; Россия; арабский мир; путь из варяг в греки; Волжский путь

I. Введение

Современные дискуссии о миграции и межэтнических отношениях обычно берут за точку отсчёта национальные государства Западной Европы и рассматривают «ассимиляцию», «интеграцию» и «мультикультурализм» как взаимозаменяемые инструменты политики. Однако расширение оптики на Россию и арабский мир обнаруживает иную историческую логику: в этих регионах перемещение населения и чересполосное проживание этносов не были «проблемой», возникшей после строительства современного национального государства, а представляли собой норму имперского управления и дальней торговли в эпоху до национальных государств. Российская империя, как и Османская империя, Персидская империя и арабские халифаты, на протяжении всей своей обширной территории постоянно сталкивалась с разнонаправленными и многократными миграциями, и мудрость правителей заключалась не в «ассимиляции» всех, а в поддержании работоспособного порядка между различными этническими группами.

Центральный вопрос, на который стремится ответить настоящая работа, таков: как в историческом опыте России и арабского мира принимались мигранты с Востока (Ближний Восток, Средний Восток, Центральная Азия), как они адаптировались и как, в свою очередь, перестраивали культурный ландшафт принимающих обществ? Одновременно обратное миграционное движение — с Балтики на юг, в арабский мир (белая эмиграция) — даёт важную сравнительную перспективу. Материалы, на которые опирается работа, включают: первоисточники арабских географов и путешественников, академические исследования российско-арабских культурных контактов, а также литературно-историческую литературу о русских мигрантах в арабском мире (прежде всего в Париже и Северной Африке).

II. Проникновение восточных мигрантов в Россию: от Волжского пути к имперскому сосуществованию

(1) V–X века: первопроходцы на торговых путях

Контакты арабского мира с Восточно-Европейской равниной намного предшествуют христианизации Киевской Руси. В начале X века Ахмад ибн Фадлан, секретарь посольства багдадского халифа к волжским булгарам, оставил ценнейшие записи о восточноевропейских народах. В 921–922 годах он выехал с посольством из Багдада и достиг столицы булгар на среднем течении Волги, подробно описав в «Рисале» обычаи и верования булгар, хазар, русов и башкир. Само путешествие Ибн Фадлана свидетельствует: ещё до складывания Киевской Руси арабо-исламский мир установил устойчивые каналы перемещения людей и информации через волжский торговый путь.

Экономической основой этого канала был «Волжский путь»: по нему в Восточную Европу в больших количествах поступали арабские серебряные дирхамы в обмен на меха, мёд, воск и рабов. Арабские купцы не ограничивались волжскими булгарами, они проникали в хазарскую столицу Итиль, есть сведения и о появлении мусульманских торговцев в Киеве. Однако эти ранние контакты не привели к масштабной арабской иммиграции и постоянному расселению, а сформировали торговые фактории и сезонные связи. Подлинно осевшей на российской земле и постепенно интегрировавшейся восточной группой стало мусульманское сообщество, ядром которого позднее стали татары-тюрки.

(2) Период Золотой Орды: формирование мусульманских поселений

После монгольского завоевания XIII века правящая элита Золотой Орды постепенно исламизировалась, что создало институциональные условия для расселения мусульман в русских городах. Исследования показывают, что в конце XIV — начале XV века татары начали селиться в городах, в Москве, Касимове, Романове, Кашире, Серпухове и других появились татарские слободы и мечети. Эти поселенцы фиксировались не как «мигранты», а как часть служилой системы Орды, встроенная в городскую жизнь Руси.

На культурном уровне арабо-исламское влияние проникало в русское общество через множество посредников. Брачные связи знати с элитой Золотой Орды, торговые контакты и перемещение ремесленников обеспечили появление в княжеских дворах иранской поливной керамики, сирийско-египетского стекла, поясов и шлемов с арабскими надписями. В убранстве храмов Московского Кремля XIV–XV веков также различимы растительные орнаменты арабского происхождения. Однако это влияние было избирательным и элитарным и не изменило религиозную и культурную основу русского общества. Православная церковь как институциональная сила сохраняла христианскую идентичность, не подвергая систематическому исключению мусульманских поселенцев — до тех пор, пока те не оспаривали центральное положение церкви. Такой порядок можно назвать «имперским сосуществованием»: религиозно-этнические группы пространственно разделены и функционально дополняют друг друга, политически подчиняясь единому суверену.

(3) Новый перелом: от сосуществования к давлению ассимиляции

После XIX века с ростом национального самосознания в Российской империи и усилением централизации относительно рыхлая модель сосуществования постепенно уступила место более ассимиляционистской политике. Показателен пример поволжских немцев: с 1762 года Екатерина II широко привлекала немецких переселенцев, предоставляя им земли, тридцатилетнее освобождение от налогов и свободу вероисповедания, так что к концу XIX века в России сложилась немецкая община почти в два миллиона человек. Однако эти «приглашённые мигранты» при Александре III и Николае II начали сталкиваться с давлением русификации, немецкие школы и органы самоуправления постепенно ограничивались. Этот сдвиг выявляет более общую закономерность: прагматичная терпимость раннего имперского периода в эпоху национализма легко переопределяется как «проблема, требующая решения».

III. Северно-южные коридоры: перемещение людей и товаров от Балтики к Средиземноморью

(1) «Путь из варяг в греки»: восточноевропейско-средиземноморская траектория скандинавских мигрантов

«Путь из варяг в греки» — водная сеть, упомянутая в «Повести временных лет», связывающая Балтийское море с черноморско-средиземноморским миром. Основной маршрут шёл от Финского залива через Неву, Ладожское озеро, Волхов, Ильмень, Ловать, затем по Западной Двине или Днепровской системе на юг к Чёрному морю и далее в Константинополь. Этот путь постепенно сложился в VIII–X веках, вдоль него возникли торгово-военные центры — Ладога, Рюриково городище, Гнёздово и другие, где сосредоточены скандинавские археологические древности.

Роль варягов (скандинавов) на этом пути соединяла три ипостаси: купца, воина и правителя. Часть их в конечном счёте осела в восточнославянских землях и постепенно ославянилась, войдя в состав правящей элиты Киевской Руси. Одновременно русские купцы двигались тем же маршрутом на юг для торговли с Византией и арабским миром. Русские купцы, которых Ибн Фадлан видел у волжских булгар, были активными участниками этой торговой сети. С точки зрения истории миграции, особенность варягов в том, что направление их миграции было противоположно последующим волнам «восток — запад»: с севера Европы на юго-восток и в Средиземноморье, а модель их интеграции — «поглощение победителей культурой побеждённых»: немногочисленная скандинавская элита восприняла славянский язык и обычаи, но оставила прочный след в правовых и военных институтах.

(2) Янтарный путь: более древняя связь Севера и Средиземноморья

Древнее «пути из варяг в греки» — «янтарный путь», по которому балтийский янтарь доставлялся в Средиземноморье. Этот путь сложился ещё в Римской империи: от побережья Балтики (бассейн Вислы) на юг через Моравские ворота и средний Дунай к Аквилее на северном берегу Адриатики. В эпоху Великого переселения народов (IV–VI века н. э.) этот путь нёс не только янтарь, но и потоки дипломатической и военной информации. Остготский король Теодорих отвечал послам «эстиев» (жителей балтийского побережья), и предметом ответа был янтарь.

Значение янтарного пути в том, что он раскрывает долгосрочный факт: перемещение людей и товаров между Балтикой и средиземноморским миром намного предшествует существованию любого «национального государства» или «миграционной политики». Эти перемещения не создавали постоянных мигрантских сообществ, но формировали межрегиональные сети культурного знания и потребления. Когда в IX–X веках арабские серебряные дирхамы через Волжский путь хлынули в Восточную Европу, они входили не в замкнутую «русскую» экономику, а в обширное пространство, уже связанное балтийско-средиземноморской торговой системой.

IV. Обратное движение: русские мигранты в арабском мире и их культурное посредничество

(1) Белая эмиграция и её контакты с арабским миром

Революция 1917 года и последовавшая Гражданская война вытолкнули сотни тысяч русских за границу; часть из них через Константинополь, Париж, Берлин и другие транзитные пункты в конечном счёте попала в Северную Африку и на арабский Ближний Восток. По сравнению с русскими мигрантами в Западную Европу число русских, направившихся в арабский мир, было меньше, но их культурное влияние не было слабым. Культурное производство русской эмиграции в Париже — включая журнал «Современные записки» (1920–1940) — образовало сеть излучения, в кругу читателей и авторов которой были и интеллектуалы, связанные с арабским миром.

Философско-политические эссе Зинаиды Гиппиус этого периода показывают, как русские интеллектуалы в изгнании перестраивали отношение России к «Востоку». Её статьи «Оправдание свободы» (1924) и «Меч и крест» (1926), опубликованные в «Современных записках», были ответами соответственно на «Философию неравенства» Бердяева и «О сопротивлении злу силою» И. А. Ильина. Одним из центральных вопросов Гиппиус был: возможна ли после победы большевиков преемственность русской духовной традиции? [см. приложенный файл]. Её обращение к христианскому персонализму и историософии Соловьёва встретило ограниченный, но заслуживающий внимания отклик в кругах русских читателей в арабском мире.

(2) Советский период: арабские студенты в России

Во второй половине XX века направление миграции вновь изменилось. В 1959–1991 годах более сорока семи тысяч студентов из арабских стран поступили в советские вузы; больше всего было сирийцев, затем йеменцев, ливанцев, иорданцев. Эти студенты не были «мигрантами» в традиционном смысле — большинство вернулось на родину по окончании учёбы, — но их опыт составил уникальный опыт «временной миграции»: проведя несколько лет в Москве, Ленинграде, Киеве, они стали носителями технических, политических и культурных связей между СССР и арабским миром.

С точки зрения интеграции опыт арабских студентов в СССР составляет контраст с опытом арабских интеллектуалов в России XIX века. Наиболее известен среди последних египетский учёный аль-Азхара Мухаммад Айяд ат-Тантави (1810–1861). В 1840-х годах он по приглашению российского правительства переехал в Санкт-Петербург, преподавал арабский язык в Азиатском департаменте, затем стал первым профессором арабского языка в Санкт-Петербургском университете, прожил в России двадцать один год и написал «Тухфат аль-азкия фи тарих ар-Русия», описав обычаи и общество русских. Случай ат-Тантави показывает: в имперский период выходец из арабского мира мог получить в России институциональное признание и должность, а его культурная идентичность рассматривалась как ресурс, а не угроза. Это составляет тонкое продолжение и разрыв с советской «студенческой миграцией», связанной с идеологией: обе включают измерение передачи знания, но последняя встроена в логику технической помощи и политического влияния в рамках холодной войны.

V. Сравнительный анализ: механизмы и пределы двух моделей интеграции

Сопоставление двух очерченных выше линий позволяет выделить две существенно различающиеся модели интеграции.

Российское «имперское сосуществование» характеризуется следующим: во-первых, вхождение мигрантских групп часто сопутствовало имперской экспансии или торговым потребностям, а не гуманитарному приёму; во-вторых, оседлым общинам разрешалось сохранять религию и обычаи, но политическая лояльность была красной чертой; в-третьих, интеграция происходила на уровне элиты (брачные связи, придворная культура) и городской экономики (ремесленники, купцы), а не на уровне массовой культуры; в-четвёртых, после XIX века национальная логика постепенно подтачивала порядок сосуществования, давление ассимиляции росло. Устойчивость этой модели — в её гибкости: империи не нужно, чтобы все «стали русскими», ей достаточно, чтобы все признавали власть царя/генсека. Её хрупкость — в том, что любое ослабление центральной власти или усиление националистической мобилизации может быстро превратить функциональную дистанцию между группами во враждебность.

«Культурное квартирование» арабского мира имеет иной облик. Белая эмиграция, например, создала в Париже, Тунисе, Марокко свои церкви, школы, издательства и литературные круги, сохраняя определённую дистанцию от местного общества и поддерживая русскую идентичность через культурное производство. В отличие от «принятого» положения мусульманских общин внутри Российской империи, русские в арабском мире были «гостями» — они не требовали политических прав и не участвовали в местном управлении, их присутствие выражалось главным образом в культурном экспорте и взаимопомощи эмигрантов. Предел этой модели в том, что она сильно зависит от экономических ресурсов и культурного капитала самой мигрантской группы: как только первое поколение изгнанников уходит, давление интеграции на последующие поколения резко возрастает.

Заслуживает внимания и общее у двух моделей. Будь то татарская слобода в Москве или русская литературная среда в Париже, мигрантские сообщества играли роль культурного посредника: татарские купцы связывали Русь с исламским миром, русские интеллектуалы вводили русскую религиозную философию во французское интеллектуальное пространство. Интеграция никогда не была односторонним «принятием», но участием мигрантской группы своими культурными ресурсами в перестройке культурного ландшафта принимающего общества.

VI. Заключение

Оглядывая долгую историю с V по XX век, мы видим, что миграционные потоки между Россией и арабским миром являют картину гораздо более сложную, чем предлагают современные политические дискуссии о миграции. Арабский купец на Волжском пути, татарский поселенец под властью Золотой Орды, египетский профессор на кафедре Санкт-Петербургского университета, русский публицист в парижском изгнании, сирийский студент в московском вузе — эти фигуры принадлежат разным эпохам, направлениям и природе миграции, но все они сходятся в одном выводе: до того как национальное государство стало политической единицей по умолчанию, перемещение населения в Евразии следовало имперской и торговой логике, а форма интеграции определялась силовыми отношениями и институциональными механизмами, а не культурной сущностью.

Проблема миграции из Центральной Азии, с которой сталкивается сегодня Россия, и проблема трудовой миграции, с которой сталкивается арабский регион, внешне несопоставимы с опытом купцов, студентов и изгнанников прошлого. Но исторический опыт всё же предлагает не вполне ясное зеркало: когда институты принимающего общества способны обеспечить мигрантам предсказуемую правовую рамку и каналы восходящей мобильности, культурные различия не ведут автоматически к конфликту; напротив, когда интеграция сводится к дихотомии «ассимиляция или исключение», порядки сосуществования, работавшие в истории, могут быстро рухнуть. Ценность истории миграции не в том, чтобы дать готовые к прямому применению политические шаблоны, а в напоминании: этнические границы, которые сегодня считаются «традиционными», в недавнем прошлом были подвижными, договорными и изменчивыми.

Сураки – портал Вся Россия