Семь муаллакат, русские переводы и арабистика Ленинки: от текста к институциям

Тарафа и Пушкин, арабский фонд РГБ и структурные основы российско-арабского академического диалога
11.11.2026 23:06 Регион: العالم العربي كل روسيا الثقافة

Семь муаллакат — вершина доисламской арабской поэзии, а их русские переводы (от Ботьянова 1827 г. до Долининой 2013 г.) отражают углубление культурного диалога. РГБ/Ленинка с 1945 г. собирает уникальный арабский фонд (периодика, рукописи), служащий основой арабистики и публичной дипломатии, хотя цифровое сотрудничество остаётся ограниченным. Сравнение Тарафы и Пушкина выявляет параллели (оба — «канонические» поэты, погибшие молодыми от конфликта с властью), но различие принципиально: Тарафа — поэт племени, оправдывающийся перед коллективом, Пушкин — поэт личности, отвергающий суд толпы. Женщины в их судьбах несопоставимы: у Тарафы — условная фикция (Хауля) или повод для гнева (Варда), у Пушкина — реальная спутница, чья красота стала частью механизма травли. Обе линии сходятся в том, что знаниевые отношения России и арабского мира всегда опосредованы институциональными носителями, а не абстрактной «дружбой».

Семь муаллакат и их перевод на русский язык: от востоковедческой традиции к культурному мосту

Семь муаллакат (араб.: المعلقات, аль-муаллакат) — вершина арабской поэзии доисламской эпохи (VI век), состоящая из длинных касыд (قصيدة) семи поэтов, собранных в VIII веке передатчиком Хаммадом. Эти поэмы занимают в арабской литературной традиции место, сопоставимое с местом гомеровского эпоса на Западе, и являются ключевыми текстами для изучения доисламского арабского общества, языка и племенного быта.

Что касается происхождения названия «муаллакат» («подвешенные»), наиболее распространённое предание гласит: эти поэмы пользовались столь высоким признанием, что были написаны золотыми чернилами на коптском льне и подвешены к завесам Каабы в Мекке, откуда и пошло название «подвешенные» (муаллакат). Однако в ранних источниках это предание не имеет достоверных подтверждений; учёный ан-Наххас ещё в раннее время подверг его сомнению, полагая, что версия о «подвешивании» скорее является позднейшей поэтической метафорой. Семь основных поэтов обычно включают: Имру аль-Кайса, Тараву, Зухайра, Лабида, Антару, Амра ибн Кульсума و Хариса ибн Хиллизу; в некоторых версиях также называют ан-Набигу, аль-Аша и других.

Академическая линия русских переводов

Русское знакомство с муаллакат началось в рамках востоковедческой традиции императорской России. В 1827 году И. Ботьянов опубликовал в Санкт-Петербурге русский перевод муаллаки Лабида ибн Рабиа — одну из самых ранних документированных русских переводных публикаций. В 1863 году Казанская университетская типография выпустила «Опыт арабско-русского словаря к Корану, семи муаллакатам и стихотворениям Имру аль-Кайса» И.Ф. Готвальда (507 страниц), соединивший текст муаллакат со словарной работой, что отразило положение Казани как важного центра арабистики в императорской России. По данным арабского библиографа Фуада Сезгина, в 1889 году в Петербурге появился также русский перевод муаллакат, выполненный Г. Муркесом (G. Murkes).

В советский период и в новейшее время русский перевод стал более литературным и академическим. В 2013 году журнал «Письменные памятники Востока», издаваемый издательством «Восточная литература», опубликовал прямой литературный перевод муаллаки Имру аль-Кайса с арабского, выполненный А.А. Долининой, с предисловием Валерия Полосина, что представляет новый уровень русской арабистики в области поэтического перевода.

Значение этих русских переводов выходит за рамки простого преобразования текста. Каждое поколение переводчиков сталкивается с одной и той же проблемой: как воспроизвести метрическую структуру и риторическую плотность арабской касыды в русской стиховой системе. От подстрочника с элементами лексикографии в XIX веке до литературного перевода, стремящегося к поэтической эквивалентности, в XXI веке — история русских переводов муаллакат сама по себе является миниатюрным отражением углубления русско-арабского культурного взаимопонимания.

Российская государственная библиотека (Ленинка) и российско-арабское сотрудничество в области истории и науки

Роль Российской государственной библиотеки (РГБ, бывшая Государственная библиотека СССР имени В.И. Ленина) в российско-арабских академических отношениях далеко выходит за рамки «места хранения книг». Её собрания восточных документов и специализированные подразделения сделали Москву одним из важнейших центров изучения арабских рукописей и печатных изданий за пределами арабского мира.

Накопление и институционализация восточных фондов

Востоковедческие корни Ленинки восходят к императорскому периоду, но ключевой точкой институционализации стало создание Отдела зарубежного Востока 1 января 1945 года. При основании отдел располагал 150 тысячами томов на тридцати двух восточных языках; арабская часть включала средневековые хроники, современные арабские исторические сочинения, а также исключительно ценную коллекцию арабской периодики — включая каирский журнал «Аль-Манар», газету «Аль-Кибла» (1917–1926), полные комплекты газеты «Саут аш-Шааб» — органа Сирийско-ливанской коммунистической партии, и журнала «Ат-Тарик» — органа Ливанской антифашистской лиги. Эти периодические издания обладают незаменимой источниковедческой ценностью для изучения арабского национального движения и развития коммунистических движений в арабском мире.

По данным на 1960 год, арабский фонд Ленинки уже оформился в самостоятельную исследовательскую единицу; сотрудница библиотеки Э.Я. Ошеревич посвятила отдельную статью анализу структуры арабского фонда и стратегий его пополнения. В новейшее время отдел арабских рукописей РГБ насчитывает около 300 единиц — число не огромное, но каждая единица является произведением искусства, созданным выдающимися каллиграфами; они охватывают религиозные, поэтические и научные сочинения, причём арабские научные документы XII–XVIII веков (особенно по астрономии и математике) имеют доказательное значение для опровержения стереотипа о том, что «арабская наука была лишь пересказом греческой».

Современное сотрудничество: от книгообмена к совместным академическим мероприятиям

После распада СССР Ленинка была переименована в Российскую государственную библиотеку, но её академические связи с арабскими странами не прервались, а продолжились и расширились в новых рамках. В 2011 году библиотека совместно с Институтом стран Азии и Африки планировала проведение олимпиады по арабскому языку; тогда руководитель отдела восточных документов Марина Вагина-Руна отметила, что современных арабских книг в фонде остро не хватает, большинство подаренных книг — старые издания, и лишь многозычные экземпляры Корана, подаренные Саудовской Аравией и Катаром, были новыми. Эта проблема сама по себе отражает структурную слабость российско-арабского книгообмена в постсоветский период, но она же привела к более конкретному сотрудничеству в дальнейшем.

В последние годы Центр восточной литературы РГБ стал активной площадкой российско-арабского культурного и научного диалога. Центр регулярно проводит циклы лекций по арабской каллиграфии, украшению рукописей и истории исламской книги под руководством арабского каллиграфа Сергея Сорочиева; темы охватывают традицию миниатюры в арабо-исламской книге, техники изготовления рукописей и их атрибуцию. Выставка «Россия и исламский мир» 2024 года представила редкие экспонаты, включая Коран, напечатанный в Казани в 1819 году, и миниатюрный Коран размером 3 сантиметра, изданный в Санкт-Петербурге в 1905 году; её сопровождали лекции по истории ислама и исламоведению при поддержке Совета муфтиев России. Подобные мероприятия на академическом уровне связывают арабское рукописное наследие с российской традицией исламоведения и предоставляют каналы участия арабским посольствам и культурным учреждениям в России.

На двустороннем уровне особенно конкретным было взаимодействие Саудовской Аравии с РГБ. Встреча директора саудовской школы и заместителя руководителя Центра восточных исследований обсуждала культурные проекты и обмен опытом; Неделя саудовско-российской книги прошла в Центре восточных исследований Ленинки, и российский учёный Анатолий Васильевич назвал такие выставки «окном в сокровища восточной культуры». В сообщении 2011 года также упоминалось, что библиотека выделила специальные читательские уголки для арабских стран, дарящих книги её фонду, и саудовский уголок в то время ожидал официального открытия.

Оценка влияния: структурный вклад и незавершённые аспекты

Вклад Ленинки/РГБ в российско-арабское академическое сотрудничество можно понять на трёх уровнях. Во-первых, уровень документальной инфраструктуры: систематическое собрание арабской периодики и рукописей предоставило нескольким поколениям российских арабистов незаменимые первичные материалы — от арабистической традиции эпохи Крачковского до современных исламоведческих исследований — все они опирались на эту библиотечную базу. Во-вторых, уровень институциональной памяти: непрерывная работа Отдела зарубежного Востока с 1945 года не позволила российской арабской рукописистике прерваться из-за политических потрясений, а сохранила профессиональные компетенции и методы работы в форме институциональной памяти. В-третьих, уровень публичной дипломатии: лекции по каллиграфии, выставки, книжные недели превратили сложную рукописистику в осязаемый культурный опыт и обеспечили «мягкую инфраструктуру» академического и культурного характера для российско-арабских отношений.

Однако следует видеть и ограничения. По сравнению с Российской национальной библиотекой (РНБ) в Санкт-Петербурге — где есть мемориальный кабинет Крачковского и которая регулярно принимает делегации Национальной библиотеки имени Короля Фахда — публично видимые достижения Ленинки в Москве в области цифровых гуманитарных наук по арабским рукописям и институциональных двусторонних академических проектов остаются относительно ограниченными. Если российско-арабское сотрудничество в области истории и науки должно углубляться, необходимо поднять библиотечный уровень сотрудничества от книгообмена и выставок к совместной каталогизации, цифровому академическому обмену и механизмам обмена исследователями. Арабский фонд Ленинки, хотя и не входящий в число крупнейших в мире, обладает уникальной академической ценностью благодаря полноте периодики, сформированной в советский период (особенно изданий арабских левых и национальных движений), и эта ценность ещё не раскрыта в полной мере в международном сотрудничестве.

Заключение: История русских переводов семи муаллакат и формирование арабского фонда Ленинки внешне представляют собой две независимые темы, но в действительности указывают на один и тот же структурный факт: знаниевые отношения между Россией и арабским миром никогда не были односторонним «принятием» или односторонним «дарением», а постоянно производились и воспроизводились в конкретных институциональных носителях — будь то лексикография Казанского университета XIX века или коллекция периодики Ленинки XX века. Понимание логики работы и ограничений этих носителей раскрывает реальную динамику и возможное пространство двустороннего академического сотрудничества лучше, чем общие рассуждения о «традиционной дружбе».

Сравнение Та́рафы ибн аль-Абда и Пушкина — задача неожиданная, но при внимательном взгляде обнаруживающая несколько глубоких параллелей. Оба поэта принадлежат к числу «основоположников» своих литературных традиций, оба вели бурную жизнь, оба пали жертвой власти, и оба оставили после себя стихи, в которых звучит тема противостояния поэта и толпы.

Переводы стихов Тарафы

Наиболее доступный русский перевод — выполненный А. Ревичем (1975) фрагмент муаллаки Тарафы. Приведу ключевые строки:

В песчаной долине следы пепелищ уцелели
И кажутся издали татуировкой на теле.

С верблюдов сойдя, мне сказали собратья мои:
«Что зря горевать? Докажи свою стойкость на деле!»
…
Терзаемый думой, седлаю верблюдицу я,
Она быстронога, без отдыха мчится недели,
…
Верблюдица голову держит, как нос корабля,
Сама словно судно, плывущее против теченья.
…
Спокойно ее понукаю, когда говорят:
«Из этой пустыни не вызволит нас провиденье», —
И даже тогда, когда спутники, духом упав,
Не ждут ничего, лишь до смерти считают мгновенья…

Этот отрывок показателен: восхваление верблюдицы занимает около трети муаллаки и признавалось арабскими филологами лучшим описанием верблюда в поэзии . Героический тон, самооправдание перед лицом осуждения, стойкость в пустыне — всё это образует ядро поэтического мира Тарафы.

Пушкин: тексты для сопоставления

Для сравнения возьмём два стихотворения Пушкина, наиболее близких по теме.

«Поэт и толпа» (1828):

Поэт по лире вдохновенной
Рукой рассеянной бряцал.
Он пел — а хладный и надменный
Кругом народ непосвященный
Ему бессмысленно внимал.

И толковала чернь тупая:
«Зачем так звучно он поет? …
Какая польза нам от ней?»
…
Подите прочь — какое дело
Поэту мирному до вас! …
Не для житейского волненья,
Не для корысти, не для битв,
Мы рождены для вдохновенья,
Для звуков сладких и молитв.

«Поэту» (1830):

Поэт! не дорожи любовию народной. …
Ты царь: живи один. Дорогою свободной
Иди, куда влечет тебя свободный ум …
Ты сам свой высший суд …
Так пускай толпа его бранит
И плюет на алтарь, где твой огонь горит .

Сходства и различия

Литературное богатство. Оба — «канонические» поэты. Тарафа входит в семёрку авторов муаллак, вершинного свода доисламской поэзии; его описание верблюдицы стало хрестоматийным . Пушкин — создатель современного русского литературного языка, и его тексты выполняют в русской культуре функцию, сопоставимую с функцией муаллак в арабской: они воспринимаются как образец и мера.

Однако «богатство» у них разной природы. У Тарафы — плотная, чувственная предметность: верблюдица сравнивается с крепостью, кораблём, наковальней, аркой; каждый образ телесен и конкретен. У Пушкина — философская отточенность и афористичность: «Мы рождены для вдохновенья, / Для звуков сладких и молитв». Тарафа убеждает через изображение, Пушкин — через формулу.

Биография. Тарафа рано потерял отца, был обделён наследством дядьями, вёл расточительную жизнь и был изгнан из племени «словно вымазанный дёгтем чесоточный верблюд» . Пушкин также рано потерял близких (лицей, ссылки), вёл жизнь, которую высший свет считал скандальной, и был изгнан из Петербурга сначала на юг, затем в Михайловское. Оба — «неудобные» для своего окружения люди, чей образ жизни становился предметом осуждения.

Страдания. Тарафа страдал от отвержения племенем, от изгнания, от несправедливости родственников. Его поэзия — это самооправдание перед лицом коллективного осуждения: он доказывает свою стойкость «на деле», уходя в пустыню. Пушкин страдал от цензуры, от клеветы, от унизительного положения придворного, от одиночества. Его «страдание» — не физическое выживание в пустыне, а духовное противостояние среде, которая требует от поэта «пользы».

Судьба. Здесь параллель наиболее трагична. Тарафа был отправлен царём Хиры Амром ибн Хиндом с запечатанным письмом, содержавшим приказ о казни; он отказался вскрыть письмо (в отличие от дяди аль-Муталаммиса, который сбежал) и был казнён — по преданию, заживо погребён, около 569 года, в возрасте 26 лет . Пушкин погиб на дуэли в 37 лет, защищая честь жены, — но в более широком смысле тоже стал жертвой системы, которую не мог победить.

Различие в том, что Тарафа погиб от прямого приказа власти, а Пушкин — от косвенного давления: анонимные пасквили, интриги, невозможность жить так, как он считал достойным. Тарафа отказался открыть письмо — это жест гордого вызова. Пушкин вышел на дуэль — жест защиты чести. Оба умерли молодыми, оба — в результате конфликта с силой, которую не могли контролировать.

Главное различие. Тарафа — поэт племени, даже когда он изгнан из него. Его система координат — коллектив, и он оправдывается перед коллективом. Пушкин — поэт личности, освобождённой от коллектива: «Ты царь: живи один». Тарафа говорит: «я докажу свою стойкость». Пушкин говорит: «ты сам свой высший суд». Первый ищет признания у тех, кто его отверг; второй отвергает саму возможность суда толпы.

Это различие — историческое. Арабский поэт VI века не мыслил себя вне племени; русский поэт XIX века уже мыслил себя вне «толпы», но ещё не вне истории. Именно поэтому Тарафа трагичен как отвергнутый, а Пушкин — как непонятый.

Сопоставление женщин в судьбе Тарафы и Пушкина, их внешности и «схожей судьбы» требует осторожности: по Тарафе источники крайне скудны, а по Пушкину — изобильны, но противоречивы. Ниже — то, что можно утверждать с опорой на доступные материалы, и то, что остаётся реконструкцией.

Женщина в жизни Тарафы: Хауля и мать Варда

В жизни Тарафы женщины выполняют две разные функции, и ни одна не соответствует роли Натальи Гончаровой.

Хауля (خولة) — возлюбленная, чьё имя открывает его муаллаку: «Следы Хаули на каменистом холме Тахмада…» . Однако Хауля — не столько реальная женщина, сколько поэтическая условность, обязательный зачин-насиб. Английский ориенталист Уильям Джонс ещё в XVIII веке сетовал, что Тарафе следовало бы «говорить больше о своей возлюбленной и меньше о верблюдице» . Это точное наблюдение: Хауля исчезает из текста почти сразу, уступая место описанию верблюдицы, которое занимает около трети поэмы . Женщина здесь — точка отсчёта, а не действующее лицо.

Варда (وردة), мать Тарафы, — фигура иного порядка. После смерти отца братья присвоили её долю наследства; Тарафа посвятил им гневные стихи, требуя вернуть «право Варды» . Это не любовная линия, а линия социальной несправедливости: мать выступает как пострадавшая сторона, а сын — как мститель за поруганное право. Женщина здесь — повод для поэтического гнева, а не спутница жизни.

Наталья Гончарова: жена, муза и «роковая» фигура

Роль Натальи Николаевны принципиально иная. Она — жена и муза, прошедшая с Пушкиным весь путь до роковой дуэли. Встреча на балу зимой 1829 года, когда ей было шестнадцать, поразила поэта; сватовство длилось почти два года из-за сомнений её матери . В браке она выполняла обязанности, которые трудно представить у Тарафы: в мае 1836 года фактически исполняла функции секретаря редакции «Современника», разбиралась в делах мужа, давала разъяснения цензурному комитету .

Но её роль двойственна. Одни современники и исследователи (как Вересаев) считали её «недалёкой барышней», не читавшей стихов мужа и не понимавшей его внутреннего мира . Другие (как Раевский) решительно отвергали «ложные представления о скудости её ума», указывая на деловитость, такт и заботу о семье . Обвинения в её адрес за смерть Пушкина также не имеют документального подтверждения: встреча с Дантесом на квартире Полетики, которую ей ставят в вину, не доказана .

Различие очевидно: у Тарафы женщина — либо условный зачин, либо предмет тяжбы за наследство. У Пушкина женщина — соучастница жизни, с её бытом, цензурой, долгами и дуэлью. Но обе линии сходятся в одном: женщина становится точкой, через которую судьба наносит удар. У Тарафы — через несправедливость к матери, озлобившую его и толкнувшую к конфликту с родом. У Пушкина — через красоту жены, привлёкшую внимание Дантеса и светскую травлю.

«Лицом к лицу»: внешность как проблема

Здесь сравнение упирается в разницу источников. Внешность Тарафы неизвестна. Арабские источники не оставили описания его лица; есть лишь сведения о его молодости, расточительности и «чёрном языке», который он показывал дяде в детстве . Мы знаем о нём только по поступкам и стихам.

Внешность Пушкина, напротив, зафиксирована многократно, но противоречиво. Современники описывают его по-разному: «невысок, шатен, с сильно вьющимися волосами, с голубыми глазами необыкновенной привлекательности» (Нащокина); «среднего роста, почти низенький, с длинными курчавыми волосами, живыми быстрыми глазами, вертлявый» (Погодин); «худощавый, с мелкими чертами смуглого лица», но «в глазах — задумчивая глубина и благородство» (Гончаров) . Один польский врач писал о «саже» африканской крови, другие отрицали смуглость . Прижизненных портретов, писанных с натуры, не более шести, и они неравноценны .

Иными словами, «лицом к лицу» их поставить невозможно: у Тарафы лица нет в источниках, у Пушкина — слишком много лиц, чтобы говорить об одном. Это не симметрия, а асимметрия документальной памяти.

Схожая судьба: сходство и различие

Сходство действительно есть, но оно лежит не в биографических деталях, а в структуре отношений с властью.

Оба погибли молодыми от руки власти или её косвенного давления. Тарафа был отправлен царём Хиры Амром ибн Хиндом с запечатанным письмом, содержавшим приказ о казни; дядя аль-Муталаммис вскрыл своё письмо и сбежал, а Тарафа гордо отказался вскрыть послание и был похоронен заживо около 569 года, в возрасте около двадцати шести лет . Пушкин погиб на дуэли в тридцать семь, защищая честь жены, но в более широком смысле — от системы, которая через анонимные пасквили и светские интриги довела его до барьера .

Различие в способе гибели существенно. Тарафа умер от прямого приказа: его казнили как посланца, осмелившегося не открыть письмо. Пушкин умер от косвенного давления: никто не отдавал приказа убить его, но общество создало условия, в которых дуэль стала единственным выходом. Тарафа погиб как жертва тирании, Пушкин — как жертва клеветы. Первый бросил вызов открыто, второй был загнан в угол.

Второе различие — в отношении к смерти. Тарафа, по преданию, знал о содержании письма (дядя предупредил его) и всё равно пошёл. Это героическое самоубийство через гордость: он не мог поступить иначе, не потеряв себя. Пушкин вышел на дуэль не потому, что искал смерти, а потому, что не видел способа сохранить честь иначе. Это вынужденный шаг, а не выбор позы.

Итог

Женщина у Тарафы — либо литературная фикция (Хауля), либо повод для социального гнева (Варда). Женщина у Пушкина — реальная спутница, чья красота и положение в свете стали частью механизма, погубившего поэта. «Лицом к лицу» их поставить нельзя: у Тарафы нет лица в источниках. Судьбы схожи в главном — оба погибли молодыми от столкновения с властью, — но различаются в механизме: прямой приказ против косвенной травли, гордый отказ против вынужденной защиты чести.

Портал Вся Россия

арабский фонд РГБ и структурные основы российско-арабского академического диалога от Ботьянова 1827 г. до Долининой 2013 г Тарафа и Пушкин